Главная   Редакция    Помочь газете   Духовенство   Библиотечка   Контакты				Газета основана в апреле 1993 года по благословению  Высокопреосвященнейшего Митрополита  Иоанна (Снычёва)
НАШИ ИЗДАНИЯ	«Православный Санкт-Петербург»       «Горница»       «Чадушки»       «Правило веры»       «Соборная весть»

К оглавлению номера

205 лет А.Н.Майкову

…КАК СТИХ СЛАГАЕТСЯ И ПРОЗЯБАЮТ МЫСЛИ

Аполлон Николаевич Майков мог бы составить громкую славу поэзии какой-нибудь небольшой европейской страны. Родиться бы ему в Швеции, или Португалии, или Голландии — и ему бы ставили там памятники на каждой площади, называли его именем школы и университеты и на весь мир кричали бы о том, каких великих поэтов рождает их маленькая, но гордая страна. Только в России он мог затеряться среди гигантов, спрятаться в тени Пушкина и Лермонтова, Некрасова и Тютчева…

И всё-таки слава Богу, что он родился именно в России.

Да и не мог он родиться нигде, кроме России, — его муза не прижилась бы ни в одной другой стране.

Посмотрите на это наивное, восторженное лицо молодого бородача: одного взгляда достаточно для того, чтобы понять, какие стихи писал этот человек, каков был его стиль, его дух, его слог. Вот послушайте:

Боже мой! Вчера — ненастье,
А сегодня — что за день!
Солнце, птицы! Блеск и счастье!
Луг росист, цветёт сирень…

А ещё ты в сладкой лени
Спишь, малютка!.. О, постой!
Я пойду нарву сирени
Да холодною росой

Вдруг на сонную-то брызну…
То-то сладко будет мне
Победить в ней укоризну
Свежей вестью о весне!

Представляете эту картину? «Вдруг на сонную-то брызну…» — и смешно, и глупо, и мило, и восторженно! Вот он весь такой, Аполлон Майков. А каков слог! — лёгкий, воздушный, солнечный…

Конечно, ему далеко до пушкинского золота. Однако именно он осмелился продолжить неоконченный пушкинский стих:

Ночь светла; в небесном поле
Ходит Веспер золотой;
Старый дож плывёт в гондоле
С догарессой молодой…

Пушкин написал только это четверостишие, — написал и бросил. А Майков через много лет после смерти Пушкина решился написать продолжение и сочинил целую балладу — очень красивую, милую, лёгкую… Что сказал бы Пушкин, прочитав майковское продолжение его стиха? Пожал бы плечами? Улыбнулся? Думаю, да, — улыбнулся бы, и улыбка эта была бы доброй, дружеской.

Майкова всегда приятно читать, его строчки легко запоминаются. Майков всегда чуть-чуть наивен, он просто большой ребёнок, у него душа подростка — доброго, чистого, увлекающегося. Майков увлекался и тем, и другим, но любил он только Россию — и именно русские стихи у него особенно сильны и красивы. Между прочим, он был, кажется, единственным русским поэтом, пропевшим хвалу царю Иоанну Грозному. Есть у него стихотворение «У гроба Грозного» — чрезвычайно мощное и глубокое, — и в нём он решается говорить от имени царя: Грозный произносит большую, огненную речь в собственную защиту…

— Я царство создавал — и создал, и доныне, —
Сказал бы он, — оно стоит — четвёртый век…
Судите тут меня. В паденьях и гордыне
Ответ мой — Господу; пред Ним — я человек.

Пред вами — царь!..
…Да! Царство ваше — труд, свершённый Иоанном,
Труд, выстраданный им в бореньи неустанном.
И памятуйте вы: всё то, что строил он, —
Он строил на века!..

Воплей возмущённых было после этого стихотворения, так что и до сих пор они звучат!.. Майков сильно попортил свою репутацию среди тогдашних либералов… Но не будем об этом.

…Одно из любимых моих стихотворений у Майкова — это уже упоминавшийся тут «Приговор». Большая баллада, почти поэма, но, как всегда у Аполлона Николаевича, совершенно не перегруженная, воздушная и увлекательная.

Итак, «Приговор».

На соборе на Констанцском
Богословы заседали:
Осудив Иоганна Гуса,
Казнь ему изобретали…

Ян Гус, как вы помните, чешский национальный герой. Католики его сожгли. Но тут, в майковской балладе, Гус даже не появляется — всё действие происходит среди его судей. Поэт мастерски передаёт мрачную, зловещую скуку, царящую в зале суда… Католические богословы, монахи, епископы чинно и бездушно обсуждают жестокое наказание, которому следует подвергнуть Гуса.

Так, по пунктам, на цитатах,
На соборных уложеньях,
Приговор свой доктор чёрный
Строил в твёрдых заключеньях;

И, дивясь, как всё он взвесил
В беспристрастном приговоре,
Восклицали: «Bene, bene!» —
Люди, опытные в споре.

И вдруг баллада совершает неожиданный поворот. Оказывается, в этом мрачном зале был один живой человек!

Был при кесаре в тот вечер
Пажик розовый, кудрявый;
В речи доктора не много
Он нашёл себе забавы…

Мальчик-паж отчаянно скучает на этом мрачном собрании, томится, от скуки внимательно разглядывает всё вокруг, и вдруг… Снова — «вдруг»! Баллада совершает ещё один поворот.

Вдруг мальчик слышит, что за окном поёт соловей. Заслушался паж, разулыбался… Заметив его улыбку, император прислушался к соловью и тоже улыбнулся… А уж за императором и всё собрание обернулось к окну!

Оглянулся даже папа!
И суровый лик дотоле
Мягкой, старческой улыбкой
Озарился поневоле;

Сам оратор, доктор чёрный,
Начал путаться, сбиваться,
Вдруг умолкнул и в окошко
Стал глядеть и — улыбаться!

И наконец самый старый, самый твердокаменный из приглашённых на суд монахов до того расчувствовался, что вскочил с места и вскричал: «Братья!..» Мол, «опомнитесь! Что творим? Невинного человека хотим казнить!»

Но, как будто перепуган
Звуком собственного слова,
Костылём ударил об пол
И упал на место снова.

Новый поворот баллады! Старый монах, который под воздействием соловьиной песни чуть было не объявил Гуса невиновным, внезапно раскаялся в своей слабости:

«Пробудитесь, — возопил он,
Бледный, ужасом объятый, —
Дьявол, дьявол обошёл нас!
Это глас его, проклятый!..»

И все сразу опомнились, хором прочитали «Да воскреснет Бог…» для изгнания нечистого и единодушно осудили Гуса на сожжение.

Читатель уже готов возмутиться и католической жестокостью, и нелепым страхом перед соловьиным пеньем… Но тут — новый поворот: всё не так просто, соловей-то, оказывается, не был обыкновенным соловьём…

…От соборного проклятья
Дьявол вылетел из сада,
И над озером Констанцским,
В виде огненного змея,
Пролетел он над землёю,
В лютой злобе искры сея.

Вот тебе и раз!.. Выходит, старый монах-католик был прав? Выходит, это действительно нечистый хотел размягчить сердца судей, чтобы спасти Гуса? Но тут баллада делает ещё один, последний поворот. Кто же видел древнего змия, удирающего от соборной молитвы?

Это видели: три стража,
Две монахини-старушки
И один констанцский ратман,
Возвращавшийся с пирушки.

После стольких резких поворотов голова у читателя начинает слегка кружиться, — но не этого ли головокружения и добивался хитрый поэт?

…Майков жил долго — 76 лет, для поэта огромный срок. Жил спокойно, мирно. Правда, один раз ему случилось сесть в тюрьму — за связь с петрашевцами, — но ненадолго, и прошло это заключение для Майкова бесследно; после петрашевцев он сблизился со славянофилами, что ему гораздо больше шло… Никогда не пользовался громкой известностью, но и в безвестности не прозябал. Никогда не думал о том, что его светлого и тёплого поэтического дара хватило бы, чтобы обогреть,
осветить небольшую европейскую страну, но, конечно, мечтал не затеряться в России среди великих, чтобы и через десятилетия русский читатель, наткнувшись на незнакомое до сих пор имя, вдруг зачитался бы, увлёкся, вспыхнул бы майковским чистым светом… Чтобы, оглянувшись на тревоги нынешнего дня, понял всю мудрость вот этих, к примеру, строк:

— Осенние листья по ветру кружат,
Осенние листья в тревоге вопят:
«Всё гибнет, всё гибнет! Ты чёрен и гол,
О лес наш родимый, конец твой пришёл!»

Не слышит тревоги их царственный лес.
Под тёмной лазурью суровых небес
Его спеленали могучие сны,
И зреет в нём сила для новой весны.

Алексей БАКУЛИН