Главная   Редакция    Помочь газете   Духовенство   Библиотечка   Контакты				Газета основана в апреле 1993 года по благословению  Высокопреосвященнейшего Митрополита  Иоанна (Снычёва)
НАШИ ИЗДАНИЯ	«Православный Санкт-Петербург»       «Горница»       «Чадушки»       «Правило веры»       «Соборная весть»

К оглавлению номера

Сказка – ложь…

…А ЛИСА ЕГО — АМ! — И СЪЕЛА

В интернете опять завели возню: надо ли преподавать в школе рассказ Тургенева «Муму»? Не травмирует ли нежную детскую душу судьба несчастной собачки?

Можно было бы отмахнуться от этой болтовни: дескать, мы-то в детстве «Муму» читали, и никого из нас Тургенев не травмировал, — а нынешние дети что-то больно уж нежные… Но, сказать по правде, я не знаю, насколько нежны современные школьники. Действительно ли они не могут вынести рассказы с печальным концом? Или дело тут в другом: просто-напросто кто-то решил выкинуть Тургенева из школьной программы… Ещё не вполне утихли разговоры о том, что Толстой и Достоевский слишком сложны для старшеклассников и грешно мучить бедных деток всей этой устаревшей писаниной. Давайте изучать на уроках литературы Стивена Кинга — Стивен Кинг современен и не грузит! Вполне возможно, что нынешние противники «Муму» вышли из той же стивенкинговской клаки…

Но, с другой стороны, было бы любопытно порассуждать немного о теме смерти в детской литературе. В самом ли деле эта тема неприемлема для юного читателя?

Взять ту же «Муму»… Попытаюсь вспомнить: неужели никого из моих сверстников не поразил печальный конец этой повести? Неужели ничьё сердце не ранила жалость?

И вспоминается мне странная вещь: жалость наши сердца действительно ранила, — но жалость не столько к утопленной собачке, сколько к её несчастному хозяину. Собачка собачкой, как её не пожалеть? Но что сказать о судьбе Герасима, который вынужден своими руками убить единственное любимое существо? Это ли не боль?! Да, Герасима мы жалели больше, чем Муму, — наверное, потому, что отлично понимали всю трагичность его рабского положения, противоестественность того, что здоровый, молодой, работящий мужчина целиком подчинён воле вздорной, жестокой старушонки. Сам этот факт уже воспринимался нами как трагедия — видимо, потому, что нам в школе хорошо объясняли, что такое крепостное право и эксплуатация человека человеком, объясняли, как это безнравственно и жестоко. Видимо, в современных школах это объясняют не очень хорошо или не объясняют вовсе, иначе с чего бы печальная судьба животного заслонила в чьём-то сознании подлинную человеческую трагедию?

Кто превращает Герасима из жертвы в палача? Только тот, кто решил вывести из-под удара барыню. Что поделать, сегодня барыня для кого-то персонаж классово близкий, её трогать нельзя.

Но довольно о «Муму». В конце концов, это не единственная трагическая история в отечественной детской литературе.

Не единственная? А какие же ещё есть?

Перебираю классические русские народные сказки. Кажется, все они заканчиваются хорошо (по крайней мере, в той редакции, которая нам была известна). Да, вот Колобок… Съела его лиса, съела. Но, признаюсь, ни меня, ни друзей моего детства этот факт нисколько не печалил. Как-то не тянула гибель Колобка на трагедию, пусть даже сказочную. Был ещё жуткий медведь на липовой ноге: «Скырлы-скырлы!..» Но и тут не трагедия, а страшилка, — почувствуйте разницу.

А трагедия — это история Мальчиша-Кибальчиша. Это шолоховский Нахалёнок, убитый вражеской пулей. Это пограничный пёс Алый из рассказа Юрия Коваля, подстреленный нарушителем границы. Что за рассказ был!.. На протяжении десятка страниц автор делает всё, чтобы читатель всем сердцем полюбил этого умного, озорного и отважного пса (и его хозяина, конечно), — и на последней странице — бах! выстрел! — и руки пограничника Кошкина заливает кровь его друга… Недавно перечитал «Алого» — не рассказ, а просто блеск!

Трагедия, именно трагедия! А трагедия, по Аристотелю, должна вызывать в душах людей катарсис, то есть ужас, смешанный с восхищением и глубоким эстетическим потрясением. И именно так и действовали на нас судьбы и гайдаровского Кибальчиша, и Павлика-фанфариста из героической сказки Льва Успенского, обрушившего на врагов (и на себя) огромную снежную лавину…

Я помню, как в кинотеатре на просмотре «Сказки о Мальчише-Кибальчише» мы сжимали кулаки, пылая негодованием, как души наши устремлялись вслед красной коннице, гонящей зловеще-шутовское буржуинское войско. Именно катарсис — классический, по Аристотелю, —
испытывали мы в этот час, а катарсис есть чувство, возвышающее и укрепляющее душу.

Понятие героизма, героической гибели, гибели за други своя было нам очень близко. Может быть, потому, что нам, детям 60—70-х годов, ещё слышны были дальние отголоски победного салюта 1945 года? Мы хорошо знали, что человек, решившийся спасти своих близких, своих товарищей, свою Родину, может погибнуть, и вероятность этого весьма велика. Понятие о героической гибели впитывалось нами с воздухом, которым дышала страна.

Но даже если речь не шла о войне — например, в повести Гавриила Троепольского о белом Биме, — всё-таки и здесь гибель собаки освящалась героизмом другого рода: героизмом преданности, верности до смерти. Гибель Бима не была бессмысленной: она умножала любовь в человеческих сердцах, — в сердцах юных читателей этой повести. Она учила одному из самых трагических законов жизни: иногда любовь нужно доказывать собственной гибелью, — это печально, это горько, но порою обстоятельства складываются так, что иного выхода нет…

Так было и с Русалочкой Андерсена, так было с Ромео и Джульеттой… Говорят, что какой-то драматург вздумал переписать шекспировскую трагедию, сделать так, чтобы Ромео и Джульетта не погибли, а остались живы и поженились. Говорят, что в пьесе этого драматурга жизнь Ромео и Джульетты превратилась в сплошной семейный скандал…

…В конце 90-х я вздумал прочитать одному мальчику «Мальчиша-Кибальчиша». И как только прозвучало: «И погиб Мальчиш-Кибальчиш…» — он вдруг повернул ко мне глаза, расширенные от ужаса, полные слёз, и воскликнул: «Ну и зачем ты мне это прочитал?!» Гибель главного героя он воспринял просто как гибель — в его восприятии никакой подвиг её не освящал. Он просто не заметил подвига. Это было вне его понятий.

Но ведь никакой подвиг невозможен, если он не грозит гибелью, — даже если герой остаётся жив, всё равно он рисковал собою, он видел смерть в лицо.

Именно тогда, в 90-е, возникла мода переписывать классические сказки с печальным концом — чтобы андерсеновская Русалочка осталась жива (как в диснеевском мультике!), чтобы Пузырь, Соломинка и Лапоть братьев Гримм благополучно перебрались через реку и, разумеется, чтобы Колобок убежал от лисы.

…Лиса съела Колобка. Ну что ж, на то он и хлебобулочное изделие. Его и выпекали для того, чтобы съесть, — в этом заключался смысл его существования. Колобок — маленький, и смысл его существования очень небольшой — как раз такой, какой будет понятен маленькому читателю. Если же изменить сказку, увести Колобка от Лисы, то придётся написать, что на следующий день Колобок зачерствел, заплесневел или раскис под дождём. Сколько муки пропадёт даром! Может, пусть лучше Лиса будет сытой?

Алексей БАКУЛИН