Главная   Редакция    Помочь газете   Духовенство   Библиотечка   Контакты				Газета основана в апреле 1993 года по благословению  Высокопреосвященнейшего Митрополита  Иоанна (Снычёва)
НАШИ ИЗДАНИЯ	«Православный Санкт-Петербург»       «Горница»       «Чадушки»       «Правило веры»       «Соборная весть»

К оглавлению номера

ГОВОРЯТ МОЛОДЫЕ

Перед вами три рассказа трёх молодых участников петербургской литературной студии «Крылья вдохновения». Мы надеемся, что вы по достоинству оцените эти миниатюры, созданные несомненно талантливыми, умными, глубоко чувствующими авторами. Миниатюры? Это слово говорит нам очень мало. Давайте лучше скажем так:

«ГЕРБАРИЙ» Алексея Торопченова — это классическое стихотворение в прозе, написанное в том же ключе, что знаменитые «Стихотворения в прозе» И.С.Тургенева; лирическое начало в нём преобладает, и сама философия этого стиха вытекает из его лирики.

«КОШКУ» Сергея Персова вполне можно было бы назвать басней или, если угодно, притчей, — притчей о поисках любви и о расчётливом коварстве, о щедрости и о равнодушии… Попробуйте уложить эти огромные темы в десяток-другой газетных строк — получится ли у вас это? А у нашего автора получилось…

«ЛЕДЯНОЙ ДОЖДЬ» Ольги Клементьевой — это целая повесть о судьбе молодой девушки, причём автор не пытается уместить в короткий рассказик всю биографию своей героини, но в двух-трёх эпизодах раскрывает перед читателем её душу, а парадоксальный финал заставляет читателя по-иному взглянуть на только что прочитанное.

Нам кажется, что предлагаемые вам рассказы ценны без скидок на возраст автора и способны доставить удовольствие сердцу и дать пищу уму всякого взыскательного читателя.

Всем, кто хочет принять участие в работе студии «Крылья вдохновения», подавать заявки по телефону 8-951-688-49-35 (от лиц в возрасте от 15 до 30 лет). Ключевое слово: «Крылья вдохновения».

ГЕРБАРИЙ

Как-то раз в совершенно обыкновенный день я прогуливался по Летнему саду Петербурга. Это удивительное место. Деревья здесь словно перешёптывались между собой, с их веток медленно осыпались листья, а в качающихся ещё не облетевших кронах напевали птицы.

Время здесь будто бы замирало, и каждая минута жизни становилась длиннее и насыщенней.

Я неспешно шёл, шурша опавшими листьями, по дороге, вымощенной златоцветным кирпичом. Каждый мой шаг звучал по-новому, напоминая то хруст разрезаемого яблока, то треск ломающегося печенья.

Подойдя к одному из древнейших деревьев города, я решил остановиться и внимательно осмотреться.

Красота осеннего пейзажа завораживала взгляд. Под ногами пестрела густая палитра жёлтых и багровых оттенков.

Присев на корточки, я внимательно вгляделся в землю. Среди множества обычных листьев обратил внимание на один: небольшой лист дуба. Он казался особенным. Аккуратно взял его в руку, изучая прожилки на тёплой жёлтой поверхности, изящно перетекающие в узоры. Лист не был просто символом осени, он стал дверью в моё прошлое.

И вот я мысленно перенёсся туда, где прошло моё беззаботное детство рядом с любимыми бабушкой и дедушкой. Вспоминаю маленький сад, расположенный возле нашего ветхого домика, где рос молодой дубок. Именно он особенно привлекал моё внимание. Я часто поливал его и разговаривал с ним, считая деревце своим верным товарищем. Пожалуй, это были лучшие моменты в моей жизни.

Спустя некоторое время я вновь вернулся в сегодняшний день, в Летний сад — и вдруг понял, сколько загадок хранит древний дуб, с которого упал этот лист, сколько страниц истории помнят его старые дубовые ветви: войны, смены эпох, судьбы целых поколений… Может, именно здесь, среди узоров дубового листа, спрятана одна из тайн прошлого, хранится ключ к пониманию мироздания?

Ещё раз окинув взглядом лежащую на земле листву, я задумался: возможно, каждый из этих листочков хранит в себе какую-то особую историю. Я открыл альбом для гербария и положил дубовый лист на одну из страниц.

Перелистывая страницы, я невольно подумал о том, что этот обыкновенный с виду альбом может быть целой энциклопедией памяти нашей необъятной Родины.

Этот тихий осенний день подарил мне гораздо больше, чем просто прогулку среди живописных аллей. Старый лист дуба, бережно уложенный в альбом, теперь символизировал нечто большее, чем память о детстве. Он олицетворял непрерывную нить времени, связывающую целые поколения и эпохи.

Меня вновь посетила мысль: «А ведь сколько историй скрывается в каждом дереве!» Ведь многие из них пережили десятки, сотни, а некоторые — тысячи человеческих жизней. Возможно, однажды найдётся тот самый исследователь, который сумеет расшифровать зашифрованные в древесине послания прошлых веков.

Пока же, стоя посреди тишины и спокойствия Летнего сада, я почувствовал себя частью бесконечной мозаики времени. Моя собственная жизнь стала лишь одним маленьким фрагментом в общей картине вечности. И пусть мой вклад незаметен и мал, именно эта мысль придавала особый смысл каждому моему поступку.

Потихоньку собравшись, я продолжил путь по аллеям, слушая тихий шёпот ветра, пробегающего сквозь пожелтевшие кроны. Каждый новый шаг открывал новые перспективы и заставлял задуматься о своей роли в великом спектакле бытия. Пусть сегодняшний день был всего лишь одной строчкой моего дневника жизни, но он навсегда останется значимым событием в моей душе.

Алексей ТОРОПЧЕНОВ

КОШКА

Как-то раз захотел я погулять. Вышел на улицу и пошёл куда глаза глядят. А сам задумался. О чём-то важном задумался, да так сильно, что обо всём остальном забыл. Очнулся — и понимаю: идти больше не могу, устал совсем, ноги не слушаются. Зашёл во двор, сел на скамейку, потянулся и глаза закрыл. Хорошо! Сейчас, думаю, отдохну — и домой.

Вдруг слышу какое-то шебуршание. Глаза открываю, а рядом со мной на скамейке сидит кошка. Большая такая, с пушистым хвостом, а окрас нездешний: шкурка песочного цвета, южного. Я подумал: «Ну кошка и кошка… Много кошек есть на свете», — а тянуться к ней, гладить — это мне сейчас не нужно. Кошка посмотрела-посмотрела на меня и спрыгнула со скамейки. Пыль подняла — и была такова. Убежала куда-то. Ну и я уйти хотел. Но только поднялся —– ноги будто каменные сделались, и я опять на скамейку упал. «Ну что ж, — думаю, — будем ждать».

Вот сижу я на скамейке и вижу: выходит из подъезда дедушка. Степенный, величавый — настоящий профессор! Таким только консилиумы проводить. В руках у «профессора» миска. А в миске — ой, и чего только не было в этой миске! И окорочка бараньи, и паштет гусиный, и желудок куриный, и свинина, и утка. Всего понемножку. Вышел он во двор, сел на корточки и сказал тихонько, по-старчески так: «Кис-кис-кис!» Вижу, выбегает кошка, моя знакомая. Дедушке о колени потёрлась, но быстро, как будто для виду, чтобы не обидеть. А потом сразу к миске, и за минуту всё съела. Сидит довольная, облизывается и дедушке так головой показывает: можешь гладить, я теперь добрая. Дедушка и рад, чешет ей за ухом, по хвосту рукой проводит и говорит ей: «Вот я возьму тебя с собой, и будет мне счастье! Всем холодно будет, а нам с тобою тепло! Ненаглядная ты моя!»

А кошка слушает и головой будто кивает: знаю, мол, что ненаглядная. Уж это, мол, я лучше всего на свете знаю.

Но вот ей надоело, она фыркнула, поднялась да и убежала опять куда-то в тень. Дедушка охнул от досады, но не поделаешь ничего: своеволен нрав кошачий, никому с ним не совладать. И пошёл «профессор» домой. И я поднялся — нечего мне теперь тут делать, да только ноги сами меня назад усадили: не отдохнул ещё, рано тебе с места в карьер прыгать. Что ж делать, я человек подневольный: прикажет голова спать, я и сплю, прикажут ноги сидеть, я и сижу. Ну и остался на скамейке.

И вот снова вижу: идёт по двору парень молодой, поджарый, мускулистый. Улыбается во все зубы молодецкие. Папироску курит. Вдруг остановился и как закричит на весь двор: «Кыса!» Я от неожиданности чуть со скамейки не свалился.

Выбежала к нему кошка, тоже о ноги потёрлась, уже подольше, поласковей, но всё равно только для виду. А парень как будто и не заметил. Потрепал за ухом, как собаку, в кармане покопался и достал мышку на верёвочке. «Вот смотри, — говорит, — что я тебе принёс. Импортная!»

И начал с ней играть. То в сторону кинет, то вверх, чтоб не дотянулась, а то и вовсе за спину спрячет. Бегает кошка вокруг него, вертится, а всё глаза щурит, фырчит недовольно. Не маленькая я, мол, в игры твои играть.

Наконец надоело ей это дело, села она на землю, хвостом из стороны в сторону бьёт, за мышкой не бегает. Ну парень засмеялся, мышку в карман спрятал, кошку взял на руки и начал расчёсывать. Ладони у него большие, мягкие, да только кошка совсем не рада — всё на парня посматривает и мяукает жалобно. Мол, не нравится ей. Ты, мол, только играть да гладить умеешь, а бед моих совсем не знаешь и помочь мне не хочешь. А парень что, разве понимает? Ему до кошкиных дел как до Луны, она ему самому игрушка, как мышка импортная.

Увидела это кошка, хвост распушила, спрыгнула и была такова. А парень что — у него, может, таких кошек и дома несколько живёт. И мышку свою он вовсе и не для этой нёс, а так, к месту подвернулась. Впрочем, это я только предполагаю: я здесь человек проходящий, я в этом дворе гость.

Вот и думаю: пора честь знать. Довольно уж я тут посидел, домой надо. Но даже подняться не успел, смотрю: снова кошка рядом со мной сидит, в глаза смотрит. Я уж думал всё-таки протянуть руку, погладить — а она сама мне на колени прыгнула. И замурчала так приятно, как электробритва. «Гладь меня, — говорит по-своему. — Невежливо, мол, кошек не гладить». Да и мог я разве отказаться?

Вот чешу я ей за ухом, и так приятно: важная какая кошка, на харчах дедушкиных откормленная, в игрушки заграничные наигравшаяся, — а сама ко мне пришла, к человеку простому и вовсе, кажется, не импортному. Честь мне оказала! Но тут совесть меня заела на пустом месте: солнце разморило или меланхолия нахлынула, — но я, на облака глядя, так сказал — то ли кошке, то ли себе самому:

— Хорошо это, когда и кормят, и гладят, и души в нас не чают. А только ты всё равно лишь для виду об ноги трёшься: не понравилось что-нибудь — сразу фырчишь и убегаешь. А это разве хорошо?

Кошка на меня голову подняла. «А что тогда хорошо?»

— А хорошо, — говорю, — когда ничего не нужно делать для виду. Вот у меня ни еды, ни игрушек для тебя нет, — но ты же пришла. Значит, захотела. Не стала притворяться, верно ведь? Чего притворяться да фырчать, когда всё искренне?

Тут-то она меня по щеке когтями и полоснула. Полоснула по щеке, а рану на сердце оставила.

— Так что ж тебе было нужно, кошка? Чего ради ты на колени ко мне запрыгнула, окаянная? Чтоб царапнуть? Так уж лучше и не прыгать совсем, уж лучше совсем об ноги не тереться, а сидеть себе на лавке поодаль и мурчать спокойно.

Ничего она мне не ответила. Фыркнула, как водится, и убежала.

— Дедушку хоть пожалей! — крикнул я ей вслед. — Он небось на тебя всю пенсию тратит!

И после этих слов я поднялся со скамейки и пошёл домой, а хотели этого мои ноги или нет — я их уже и не слушал вовсе.

Сергей ПЕРСОВ

ЛЕДЯНОЙ ДОЖДЬ

На завтра обещали ледяной дождь. Что это означало, никто не понимал. Посыплется ли с неба лёд? Польётся ли так любимый летом освежающий ливень? И что с ним станет при температуре на грани нуля? Таню всё это не волновало. Она радостно шла по широкому проспекту, освещённому новогодними электрическими гирляндами. Заглядевшись на них, Таня не заметила лёд под ногами, и упала на спину.

— Мне кажется, я что-то сломала… — вслух сказала девушка.

Она не была любителем произносить свои мысли вслух — а тут неожиданно для себя произнесла и до того засмущалась, что немедленно вскочила со льда и, не обращая внимания на ужасную, режущую боль в спине, отошла к фасаду здания. Когда боль утихла, Таня заметила, что её новые сапоги порвались при падении.

— Да уж… продавец обманул! — опять вслух сказала Таня и испуганно оглянулась: не смеётся ли кто над ней.

Радостное настроение, с которым Таня шла по проспекту, улетучилось. Она ведь спешила на новую работу, предвкушая первый рабочий день на желанной должности, — а что же теперь? Как прийти в новый незнакомый коллектив в порванных сапогах?

Небо было ночное, но вдалеке, в самом начале проспекта, уже виднелась светло-лимонная полоса. Рассвет был в пути. Недолюбливала Таня зиму, особенно после сегодняшнего падения. Но зимние утра… Есть в них что-то чудесное! Долгожданное солнце встаёт трепетно, медленно, ненадёжно колышется на горизонте, освещает фиолетовые, ночные, снежные облака. Становится легче дышать, хоть и мороз как будто бы усиливается. Чётче обозначились очертания города, яснее проявились цвета домов, стали видны утки на замёрзших каналах, деревья перестали казаться чёрными уродливыми существами. Да и люди становятся… людьми, а не просто бесплотными силуэтами.

Таня пошла дальше, не глядя ни на часы, ни под ноги. Завернула с проспекта на узенькую улочку — и прошла мимо двери своей новой работы. Она направилась к троллейбусной остановке.

Троллейбус пришёл набитый людьми. На следующей остановке подросток, видимо заснувший, очнулся в последний момент и с усилием попытался протиснуться к выходу.

— Пожалуйста, пропустите! — прокричал он прямо в лицо Тане.

Она вышла из троллейбуса, чтобы пропустить его, и тут двери закрылись перед её носом, а троллейбус поехал дальше, унося с собой так и не пробившегося к двери подростка.

— Как же так? — только и успела сказать Таня — опять вслух.

Девушка пошла пешком. Всё равно она никуда не спешила.

А рассвет уже был в пути, и настроение у Тани опять поднялось. Она спокойно направлялась к дому, улыбкой встречая хмурые лица прохожих. Ей-то никуда не нужно было! Ну как никуда? Она ждала солнце. Ей нужно было его увидеть! Через четверть часа оно появилось. Таня проходила через сквер, когда в воздухе пронеслась лёгкая дрожь. Свет, вдруг накрывший землю, удивлял, влюблял в себя, поражал. Хотя, если подумать, ничего удивительного в этом ежедневном чуде и не было.

Таня постояла несколько минут около дома, но как только свет солнца стал слишком ярким, зашла в парадную и вновь погрузилась во тьму. А в квартире было уже достаточно светло. Она сняла пальто, порванные сапоги и сразу же подбежала к телефону. Залезла в кресло около окна и, положив телефон себе на колени, поднесла трубку к уху, улыбнулась. Улыбка её была нервной, истерично радостной, в глазах блестели слёзы.

— Здравствуй, здравствуй! Я так давно тебе не звонила! Прости, я же обещала больше не звонить, но сегодня так много всего произошло! Знаешь, я даже начала разговаривать вслух… — Таня тихо засмеялась, посмотрела в окно: там летали голодные птицы. — Знаешь, я упала на льду, порвала сапоги! — Она горько вздохнула. — Не пошла на работу. Что теперь будет? Знаешь, мне кажется, что я не пошла, потому что мне очень хотелось тебе всё рассказать, мне хотелось с тобой говорить… Я так спешила домой. Знаешь, иногда мне кажется, что и упала я из-за тебя и всё-всё из-за тебя… А завтра обещают ледяной дождь. Может, ты знаешь, что это такое? — Таня замолчала, её ресницы задрожали, но слёзы так и не пролились. — Может быть, только ты и знаешь… — Таня замолчала, сильно прижала трубку телефона к уху и стала слушать протяжный, долгий гудок.

Ольга КЛЕМЕНТЬЕВАв